Война Коли Панченко страшна, неприглядна — Российская газета
29.04.2020Николай Васильевич Панченко на войне был младшим авиаспециалистом. Служил в 242-м авиаполку 321-й авиадивизии на Воронежском, 1-м и 4-м Украинских фронтах. Дважды контужен и тяжело ранен.
Все стихи, которые вы сейчас прочитаете, написаны Николаем Панченко с 1942 по 1945 год.
В сорок втором Николаю – 18 лет. Мальчишка. По нашим временам – нежный возраст. В сорок пятом – 21 год. Тоже мальчишка.
А стихи… Что ж, стихи Лермонтова тоже не вяжутся с его возрастом.
По ту сторону фронта
Когда мы говорим о поэзии Великой Отечественной, то почему-то имеем в виду лишь что-то незыблемое, каноническое, то, что мы можем снять с полки и прочитать.
Но есть стихи, которые нельзя прочитать. Они остались по ту сторону фронта, который отделяет жизнь от смерти.
Поэтому фронтовые стихи, дошедшие до нас, – от Твардовского и Симонова до Межирова и Слуцкого – это лишь часть огромной поэтической Атлантиды.
Николай Васильевич Панченко – вестник тех ребят-поэтов, которые погибли вместе со своими стихами. Он – их голос из небытия.
Вчерашний школьник из Калуги ушел на войну в сорок втором.
И вот здесь, на фронте, в самом неподходящем месте и в самое неподходящее для стихов время, он попал в плен русской поэзии.
Нет, Коля не сидел в минуты затишья с блокнотом и огрызком карандаша. Он просто жил стихами, которые приходили к нему без всяких черновиков и уж точно – без мук творчества. Хватало других мучений.
Война не мать, а мачеха –
Жестокая карга.
Она учила мальчика
Не миловать врага,
Расстреливать, прокалывать,
Арканить и вязать,
А жалость не показывать,
А в душу не влезать.
В плену поэзии
Панченко не записывал свои стихи вплоть до середины 1950-х. Молодая память цепко их хранила. Читал проверенным друзьям. Бумаге не доверял.
Война Коли Панченко страшна, неприглядна. Она корежит и уродует не только тела, но и души. Об этом писать было небезопасно. Ведь считалось, что вместе с войной закончились и все ее ужасы.
А тем временем мальчики, уходившие на войну безусыми и вернувшиеся седыми, боялись засыпать, потому что ночью они то вырывались из окружения, то гибли в болоте, то поднимались в атаку, хватаясь за спинку кровати как за бруствер.
Панченко умер 80-летним в 2005 году. Его похоронили на Переделкинском кладбище. Неподалеку – храм Преображения Господня, куда Николай Васильевич приходил, пока были силы.
Даже те, кто пережил войну, ее, как оказалось, не пережили.
Вот стихи Николая Панченко. Дымящийся кипяток из солдатской кружки.
С недозволенным для печати озорством
За долгую жизнь в поэзии у Николая Васильевича вышло в свет четырнадцать стихотворных сборников, а первый… Первый так и не вышел, его рукопись была испуганно отвергнута издательствами.
Тот первый сборник Николай собрал в конце 1950-х из стихов, сочиненных им на войне.
Он и предисловие к нему написал: “Семнадцати-двадцатилетний солдат записывал всё, как на душу ляжет. “Ложилось” же по-разному: и с недозволенным для печати озорством, и без достаточного почтения к событиям, участником которых я был. Словом, в этих “пробах пера” много одностороннего. За практической ненадобностью и неустроенностью быта многие из них утеряны. Остались сотня-полторы…”
Эшелон
Ах, красный! Ах, пятьсот веселый!
Идет посадка “на ура”.
Скрипят натруженно рессоры,
Вызванивают буфера.
А там, в теплушках, – нары, нары.
Огонь разводят на полу,
Сопит гармошка.
Кто-то наглый
Девчонку лапает в углу…
1942
* * *
Мы свалились под крайними хатами –
малолетки с пушком над губой,
нас колхозные бабы расхватывали
и кормили как на убой.
Отдирали рубахи потные,
терли спины – нехай блестит!
Искусали под утро – подлые,
усмехаясь: “Господь простит…”
А потом, подвывая, плакали,
провиантом снабжали впрок.
И начальнику в ноги падали,
чтобы нас как детей берег.
1941-1943
* * *
Кончается… Просто не верится,
Что кончается эта война.
Казалось, она не довертится,
До смерти, казалось, она.
1945
Баллада о расстрелянном сердце
Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил.
С винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор,
и кто-то замертво упал.
А я тряхну кудрявым чубом.
Иду, подковками звеня.
И так владею этим чудом,
что нет управы на меня.
Лежат фашисты в поле чистом,
торчат крестами на восток.
Иду на запад – по фашистам,
как танк – железен и жесток.
На них – кресты
и тень Христа,
на мне – ни Бога, ни креста:
– Убей его! –
и убиваю,
хожу, подковками звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня.
А пули дулом сердца ищут.
А пули-дуры свищут, свищут.
А сердца нет,
приказ – во мне:
не надо сердца на войне.
Ах, где найду его потом я,
исполнив воинский обет?
В моих подсумках и котомках
для сердца места даже нет.
Куплю плацкарт,
и скорым – к маме,
к какой-нибудь несчастной Мане,
вдове, обманутой жене:
– Подайте сердца!
Мне хоть малость! –
ударюсь лбом.
Но скажут мне:
– Ищи в полях, под Стрием, в Истре,
на польских шляхах рой песок:
не свист свинца –
в свой каждый выстрел
ты сердца вкладывал кусок.
Ты растерял его, солдат.
Ты расстрелял его, солдат.
И так владел ты этим чудом,
что выжил там, где гибла рать.
Я долго-долго буду чуждым
ходить и сердце собирать.
– Подайте сердца инвалиду!
Я землю спас, отвел беду. –
Я с просьбой этой, как с молитвой,
живым распятием иду.
– Подайте сердца! – стукну в сенцы.
– Подайте сердца! – крикну в дверь.
– Поймите! Человек без сердца –
куда страшней, чем с сердцем зверь.
Меня “Мосторг” переоденет.
И где-то денег даст кассир.
Большой и загнанный, как демон,
без дела и в избытке сил,
я буду кем-то успокоен:
– Какой уж есть, таким живи. –
И будет много шатких коек
скрипеть под шаткостью любви.
И где-нибудь, в чужой квартире,
мне скажут:
– Милый, нет чудес:
в скупом послевоенном мире
всем сердца выдано в обрез.
1944











